Неточные совпадения
Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий споткнулся;
ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы вниз на спине, если б его секунданты не поддержали.
Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками.
Меж тем уж золотит плоды лучистый Царь,
Вот в самом том саду, где также спеть всё стало,
Наливное, сквозное, как янтарь,
При солнце яблоко на
ветке дозревало.
—
«Какой же ты хвастун, как погляжу!»
Паук ему тут с
ветки отвечает:
«Да ниже ль я тебя, товарищ, здесь сижу?»
Орёл глядит: и подлинно, Паук,
Над самым им раскинув сеть вокруг,
На веточке хлопочет
И, кажется, Орлу заткать он солнце хочет.
«Что, кумушка, ты так грустна?»
Ей с
ветки ласково Голубка ворковала:
«Или о том, что миновала
У нас весна
И с ней любовь, спустилось солнце ниже,
И что к зиме мы стали ближе?» —
«Как, бедной, мне не горевать?»
Кукушка говорит: «Будь ты сама судьёю:
Любила счастливо я нынешней весною,
И, наконец, я стала мать...
— Да, очень хорошо, узор очень мил. Это
ветка сирени?
Пока между нами любовь появилась в виде легкого, улыбающегося видения, пока она звучала в Casta diva, носилась в запахе сиреневой
ветки, в невысказанном участии, в стыдливом взгляде, я не доверял ей, принимая ее за игру воображения и шепот самолюбия.
«Да, да; но ведь этим надо было начать! — думал он опять в страхе. — Троекратное „люблю“,
ветка сирени, признание — все это должно быть залогом счастья всей жизни и не повторяться у чистой женщины. Что ж я? Кто я?» — стучало, как молотком, ему в голову.
— Да, с той минуты, как дала тебе
ветку сирени… я мысленно назвала тебя…
Они шли тихо; она слушала рассеянно, мимоходом сорвала
ветку сирени и, не глядя на него, подала ему.
— Дурак, дурак! — вдруг вслух сказал он, хватая ландыши,
ветку, и почти бегом бросился по аллее. — Я прощенья просил, а она… ах, ужели?.. Какая мысль!
Он то с восторгом, украдкой кидал взгляд на ее головку, на стан, на кудри, то сжимал
ветку.
«Вот ничего и нет! Вот он взял назад неосторожное слово, и сердиться не нужно!.. Вот и хорошо… теперь покойно… Можно по-прежнему говорить, шутить…» — думала она и сильно рванула мимоходом
ветку с дерева, оторвала губами один листок и потом тотчас же бросила и
ветку и листок на дорожку.
— Жизнь, жизнь опять отворяется мне, — говорил он как в бреду, — вот она, в ваших глазах, в улыбке, в этой
ветке, в Casta diva… все здесь…
Обломов теряется, машет
веткой ей в лицо, но она нетерпеливым знаком устранит его заботы и мается.
Обломов избегал весь парк, заглядывал в куртины, в беседки — нет Ольги. Он пошел по той аллее, где было объяснение, и застал ее там, на скамье, недалеко от того места, где она сорвала и бросила
ветку.
Он было улыбнулся, вспомнив прежний свой поэтический идеал свадьбы, длинное покрывало, померанцевую
ветку, шепот толпы…
— Ну, если не хотите сказать, дайте знак какой-нибудь…
ветку сирени…
В своей глубокой тоске немного утешаюсь тем, что этот коротенький эпизод нашей жизни мне оставит навсегда такое чистое, благоуханное воспоминание, что одного его довольно будет, чтоб не погрузиться в прежний сон души, а вам, не принеся вреда, послужит руководством в будущей, нормальной любви. Прощайте, ангел, улетайте скорее, как испуганная птичка улетает с
ветки, где села ошибкой, так же легко, бодро и весело, как она, с той
ветки, на которую сели невзначай!»
Момент символических намеков, знаменательных улыбок, сиреневых
веток прошел невозвратно. Любовь делалась строже, взыскательнее, стала превращаться в какую-то обязанность; явились взаимные права. Обе стороны открывались более и более: недоразумения, сомнения исчезали или уступали место более ясным и положительным вопросам.
Она молчала, сорвала
ветку сирени и нюхала ее, закрыв лицо и нос.
А Обломов, лишь проснется утром, первый образ в воображении — образ Ольги, во весь рост, с
веткой сирени в руках. Засыпал он с мыслью о ней, шел гулять, читал — она тут, тут.
Он мог спугнуть чувство, которое стучится в молодое, девственное сердце робко, садится осторожно и легко, как птичка на
ветку: посторонний звук, шорох — и оно улетит.
— А вот ландыши! Постойте, я нарву, — говорил он, нагибаясь к траве, — те лучше пахнут: полями, рощей; природы больше. А сирень все около домов растет,
ветки так и лезут в окно, запах приторный. Вон еще роса на ландышах не высохла.
— Лежать бы теперь на траве, под деревом, да глядеть сквозь
ветки на солнышко и считать, сколько птичек перебывает на
ветках.
— Все, — сказал Штольц, — даже и о
ветке сирени. И тебе не стыдно, не больно, Илья? не жжет тебя раскаяние, сожаление?..
Но женитьба, свадьба — все-таки это поэзия жизни, это готовый, распустившийся цветок. Он представил себе, как он ведет Ольгу к алтарю: она — с померанцевой
веткой на голове, с длинным покрывалом. В толпе шепот удивления. Она стыдливо, с тихо волнующейся грудью, с своей горделиво и грациозно наклоненной головой, подает ему руку и не знает, как ей глядеть на всех. То улыбка блеснет у ней, то слезы явятся, то складка над бровью заиграет какой-то мыслью.
Она рассказала о прогулках, о парке, о своих надеждах, о просветлении и падении Обломова, о
ветке сирени, даже о поцелуе. Только прошла молчанием душный вечер в саду, — вероятно, потому, что все еще не решила, что за припадок с ней случился тогда.
— Какая
ветка? — говорил он, глядя на нее во все глаза.
Он опять пошел тихонько по той же аллее и до половины ее дошел тихо, набрел на ландыши, которые уронила Ольга, на
ветку сирени, которую она сорвала и с досадой бросила.
Ольга поглядела несколько минут на него, потом надела мантилью, достала с
ветки косынку, не торопясь надела на голову и взяла зонтик.
Дворовый, что у барина
Стоял за стулом с
веткою,
Вдруг всхлипнул! Слезы катятся
По старому лицу.
«Помолимся же Господу
За долголетье барина!» —
Сказал холуй чувствительный
И стал креститься дряхлою,
Дрожащею рукой.
Гвардейцы черноусые
Кисленько как-то глянули
На верного слугу;
Однако — делать нечего! —
Фуражки сняли, крестятся.
Перекрестились барыни.
Перекрестилась нянюшка,
Перекрестился Клим…
За каждым стулом девочка,
А то и баба с
веткою —
Обмахивает мух.
А под столом мохнатые
Собачки белошерстые.
Барчонки дразнят их…
«Разве я не знаю, что звезды не ходят? — спросил он себя, глядя на изменившую уже свое положение к высшей
ветке березы яркую планету. — Но я, глядя на движение звезд, не могу представить себе вращения земли, и я прав, говоря, что звезды ходят».
И, делая это, он всё рассматривал и наблюдал, что открывалось перед ним; то он срывал кочеток, съедал его или угощал Левина, то отбрасывал носком косы
ветку, то оглядывал гнездышко перепелиное, с которого из-под самой косы вылетала самка, то ловил козюлю, попавшуюся на пути, и, как вилкой подняв ее косой, показывал Левину и отбрасывал.
Агафья Михайловна вышла на цыпочках; няня спустила стору, выгнала мух из-под кисейного полога кроватки и шершня, бившегося о стекла рамы, и села, махая березовою вянущею
веткой над матерью и ребенком.
Наконец одна из спичек загорелась, и пахучий дым сигары колеблющеюся широкою скатертью определенно потянулся вперед и вверх над кустом под спускавшиеся
ветки березы.
— Еще этот, подле
ветки, — указала она маленькой Маше маленькую сыроежку, перерезанную поперек своей упругой розовой шляпки сухою травинкой, из-под которой она выдиралась. Она встала, когда Маша, разломив на две белые половинки, подняла сыроежку. — Это мне детство напоминает, — прибавила она, отходя от детей рядом с Сергеем Ивановичем.
Тогда он отправлялся в лес и ходил по нем большими шагами, ломая попадавшиеся
ветки и браня вполголоса и ее и себя; или запирался на сеновал, в сарай, и, упрямо закрывая глаза, заставлял себя спать, что ему, разумеется, не всегда удавалось.
В обыкновенное время дворовый мальчик отгонял их большою зеленою
веткой; но на этот раз Василий Иванович услал его из боязни осуждения со стороны юного поколения.
Поддерживая друг друга, идут они отяжелевшею походкой; приблизятся к ограде, припадут и станут на колени, и долго и горько плачут, и долго и внимательно смотрят на немой камень, под которым лежит их сын; поменяются коротким словом, пыль смахнут с камня да
ветку елки поправят, и снова молятся, и не могут покинуть это место, откуда им как будто ближе до их сына, до воспоминаний о нем…
Аркадий оглянулся и увидал женщину высокого роста, в черном платье, остановившуюся в дверях залы. Она поразила его достоинством своей осанки. Обнаженные ее руки красиво лежали вдоль стройного стана; красиво падали с блестящих волос на покатые плечи легкие
ветки фуксий; спокойно и умно, именно спокойно, а не задумчиво, глядели светлые глаза из-под немного нависшего белого лба, и губы улыбались едва заметною улыбкою. Какою-то ласковой и мягкой силой веяло от ее лица.
Ласточки летали высоко; ветер совсем замер; запоздалые пчелы лениво и сонливо жужжали в цветах сирени; мошки толклись столбом над одинокою, далеко протянутою
веткою.
Ермолай бросил несколько еловых
веток на огонь;
ветки тотчас дружно затрещали, густой белый дым повалил ему прямо в лицо.
Я бросился под высокий куст орешника, над которым молодой, стройный клен красиво раскинул свои легкие
ветки.
И идут они, люди сказывают, до самых теплых морей, где живет птица Гамаюн сладкогласная, и с дерев лист ни зимой не сыплется, ни осенью, и яблоки растут золотые на серебряных
ветках, и живет всяк человек в довольстве и справедливости…
Я благополучно спустился вниз, но не успел выпустить из рук последнюю, ухваченную мною
ветку, как вдруг две большие, белые, лохматые собаки со злобным лаем бросились на меня.